Кира Муратова: музыка из кинофильмов и жизни


«Мне не надо, чтобы про меня снимали документальное кино. Дневники и все, что когда-то писала, хочу сжечь, уничтожить. И пепел мой развейте, раздуйте и на помойку меня выбросьте, отдайте в зоопарк на съедение зверям. Хочу, чтобы от меня остались только фильмы — и все».


6 июня 2018 года умерла Кира Георгиевна Муратова — «русскоязычный режиссер», как она называла самое себя, человек, создавший альтернативное советское и украинское кино, по советским традициям, гонимый отовсюду и никуда не допускаемый. Для ее фильмов характерна поверхностность, точнее глубокое скольжение по поверхности, по сравнению с которым глубокие рефлексирующие киноленты смотрятся смехотворно, т.к. не могут отразить всей сущности вещей, лежащих на поверхности. С другой стороны, ее фильмы напоминают парад уродов — в них и сумасшедшие, и нищие, и бездомные, и милиционеры, и убийцы, и мещанские аристократы, и клептоманы, и мошенники, и заики, и бизнесмены, и многоженцы и какого только еще нормального и ненормального сброда нет, но все они из нашей реальности, которую некоторые, возможно, и не хотят замечать. В советские времена ее не любили за один большой грех: герои ее фильмов заняты своими делами, собственной жизнью и бытовыми вопросами и вовсе не обеспокоены думами о светлом будущем, созданием социализма и прочим, что подобает делать правильному советскому человеку и гражданину.

«Я не люблю мужчин. Я не люблю женщин. Я не люблю детей. Мне не нравятся люди. Этой планете я поставила бы ноль»

Такую позицию высказывает героиня Ренаты Литвиновой в "Трех историях". Но позиция самой Муратовой не столь радикальна, она отмечает, что в ее фильмах много гиперболизация, там все правда, но гиперболизированная.

О мире Муратовой узнать больше поможет фотоальбом «Кадр за кадром: Кира Муратова» под авторством Антона Долина - ивестного кинокритика и неоднократного интервьюера Муратовой. А мы обратимся к музыке.

Вообще в фильмах Муратовой было два основных композитора: Олег Каравайчук и Валентин Сильвестров, они сотрудничали с режиссером в нескольких картинах. Это, возможно, одни из самых неоднозначных персон в советской и украинской музыке, которые вызывают у вдумчивых слушателей диаметрально противоположные чувства.

Мы постараемся быть беспристрастными и свои чувства не выказывать, а лишь расскажем о взаимодействии музыкантов и композиторов с режиссером Кирой Муратовой.

Кира Муратова и Олег Каравайчук

Олег Каравайчук

Композитор Олег Каравайчук родился в Киеве, но большую часть жизни прожил в Санкт-Петербурге. Вундеркинд, в 9 лет выступил на сцене Большого зала Московской консерватории с исполнением собственного сочинения. Его детский талант кормил семью, его юношеский талант не вписывался ни в какую систему настолько, что он отказался сдавать экзамен в консерватории, потому что ему не понравилась комиссия. О нем говорят, что у него «рука Гоголя», в пожилом возрасте его путали с бабушкой: довольно высокий голос, берет, немного длинные волосы, согласитесь, не все дедушки так выглядят. И, конечно же, его травили в советские времена, его музыку больше ценили и ценят за границей, а в наших широтах он остался чудаком, который очень быстро и легко сочинял музыку к кинофильмам, потому не считался серьезным композитором. Как такового адекватного наследия от композитора не осталось, только музыка к кинофильмам, которую и то иногда резали. Умер композитор в 2016 году в возрасте 88 лет. Олег Каравайчук давал очень душевные и мудрые интервью — это тоже своего рода наследие. Мы приведем большой фрагмент из интервью для журнала «Искусство кино», в котором композитор рассказывает Павлу Сиркесу о своем сотрудничестве с Кирой Муратовой. Не меняем ни слова, разве что некоторые углубления в детали, не имеющие отношения непосредственно к Муратовой, мы опускаем.

«В общем, было так. Я в первый раз был приглашен Кирой Муратовой на студию имени Горького. Она там делала картину про волчат под названием «У Крутого Яра» со своим тогдашним мужем Александром Муратовым. Когда мы встретились и она мне рассказала про волчат, я увидел ее лицо. Оно было абсолютно. Я обожаю людей абсолютных. Именно абсолютных людей. У нее глаза лучезарные абсолютно: абсолютная краска, абсолютная ясность, абсолютная тотальность. Я люблю тотальность. Я люблю тиранов. Не тех, кто научился быть ими на земле, а родились такими, потому что они абсолютны, — в них сразу влюбляешься. Терпеть не могу демократию, не могу даже слышать о демократии. В искусстве — это поэзия между реализмом и правдой. И всякие паскудства в духе сентиментализма. Передо мной сидела лучезарно сияющая женщина — ее невозможно забыть...

Чайковский говорил, что мало быть гением, важно еще быть великой натурой. Да, Муратова не только гениальна. Она главным образом еще и великая натура. Не великая — абсолютная. Последнее очень существенно. Только абсолютность спасает художника от проституции.

[...] Муратова и как режиссер абсолютна, пусть порой и косноязычна. Илья Авербах признавался мне, что не может делать такие фильмы, как она. Для этого надо быть совсем особенным человеком. Возьмите «Долгие проводы». Они немножечко несовершенны, а вместе с тем картина абсолютна.

Музыку мою Муратова поначалу не понимала, но одновременно почему-то жутко мне верила. Помню, я импровизируя сыграл Муратовой мелодию для фильма про волчат. Она ее не сразу восприняла. А вот когда соединили с изображением, то Кире очень, страшно понравилось. Но вмешался директор студии Бритиков: «Убрать, это не крематорий!»

[...] Такова была наша первая совместная работа.

Потом Кира и Саша жили в Одессе. Я обоих очень любил и, приезжая в их город, а меня туда часто вызывали писать разные картины, рано утром прямо с поезда бежал к Муратовым. Они были мне бесконечно, необыкновенно рады. И кошка Тишка — тоже. Но профессиональные дела наши были на нуле. Впрочем, профессиональные взаимоотношения всегда возникают между, так сказать, средними мастерами. Высокие, настоящие как-то это минуют. Вот так и Муратова: баламутно ей было бы заниматься со мной профессиональными заданиями, просто даже нелепо. Пошлятина! Уровень не тот. Ведь как обычно бывает? Режиссер стереотипно дает тему, и композитор что-то лудит. Не для нас это...

[...] Люди типа Муратовой, — я и сам такой, — обычно попадают во всякие ужасные перипетии. Нас обманывают и обкрадывают, с нами хитрят и жульничают. Меня, например, почти ежедневно кто-нибудь дурачит... Спасает пренебрежение к житейским невзгодам и сознание своей призванности.

Муратова помогла мне понять, что значит ясность. Кира — вся воплощенная ясность. А там, где гениальность и ясность, незачем вспоминать о профессии и мастерстве. Да, постигаем какие-то способы работы, но это нечто совершенно другое.

[...] Однажды заваливаюсь я к Муратовым, а они как раз делают «Наш честный хлеб». Кира тогда мне сказала: «Знаешь, на этот фильм ты нам совсем не подходишь. — Затем показала картинку Брэга — дом с какими-то вычурностями и добавила: «Твоя — вроде этого рисунка, а здесь нужна нормальная глотная музыка». На «Наш честный хлеб» они пригласили украинского композитора.

Прошло время. Муратова позвала писать для «Коротких встреч». Помчался. Она улыбается: «Первым делом — на кухню!..» Кормила паштетом. Очень вкусный такой паштет. Паштет и кофе — любимые мои угощения. Я же обожал у нее на кухне сидеть.

Кайфуем. Тут она и говорит: «Олежек, у меня негаданное и страшное горе. Господи, ты посмотри, что он прислал... — И показывает телеграмму от Станислава Любшина следующего содержания: „Кира, я не буду у тебя сниматься, потому что мне предложили роль в картине „Щит и меч“ — четыре серии. У тебя мало заработаю, а нужны деньги“. Так, приблизительно, и было написано — в упор. Муратова в полном отчаянье: „Ты подумай, ты подумай!“ Это звучало даже не как укор... Актер был отобран, наступил срок съемок — и такое!.. Раньше же все отмерялось, любая пролонгация оборачивалась скандалом — это ведь беда была! И тут ей явилась счастливая мысль взять на роль Высоцкого. По-моему, это был первый фильм, в который его пригласили серьезно сниматься. Пришлось ей заменить и героиню. Стала играть сама, да так изумительно, абсолютно. Не принимаю обычно актрис с таким нервом, с такой ртутной душевной подвижностью, с таким надчеловеческим обаянием и презрением одновременно. И. вместе с тем, умением прощать. Но она меня захватила правдой. Как и говорил: либо абсолютный вымысел, либо абсолютная правда.

Пора писать музыку. Помню, ходил по Гостиному двору в Ленинграде. Надо уже ехать в Одессу, а еще и не сочинял, — я в последнюю минуту только сочиняю. В Гостином же ко мне привязалась молодая цыганка: „Давай, погадаю!“ Потом вгляделась: „Нет, — говорит, — не буду. У тебя очень печальные глаза“. 

Я пошел прочь. Она следом, сует назад рубль, которым я позолотил ей руку. В сей момент, видно, цыганка соединилась с румынкой — Кирой Муратовой, и сочинилась прямо в нее музыка. Не в „Короткие встречи“, именно в нее. Вот такая абсолютная получилась музыка. И я ее повез, считая, что Кира все у меня и примет.

Я сыграл сочиненное и услышал: » Нет, это мне не подходит«. С тем и уехал...[...] И через месяц или полтора — звонок: Кира хочет, чтоб я посмотрел картину.

Опять Одесса. Гляжу, Муратова уже подставила всю мою музыку совершенно самостоятельно, притом так, как и не предполагал никогда, притом так изумительно, что мне бы в жизни так и не догадаться!.. Просто одно из лучших воспоминаний о том, как режиссер когда-либо распорядился совершенно свободно моей музыкой.

Одновременно появился Высоцкий, напел песни. Потом очень обстоятельно, очень смешно со мной беседовали. Высоцкий говорил, что я ему должен гонорар за песни. Я с большим удовольствием ему ответил: «Да, да, да! Володька, песни — твои, конечно, — и гонорар...»

Тут подоспела музыкальный редактор.
— Вы знаете, я видела, как вы показывали музыку. Это не сочинение...
— Как не сочинение?.. Я же при вас сыграл мелодию. Абсолютная мелодия. Там абсолютная форма. Ни малейшей импровизации... Ну, просто вот — ваза, сразу получилась, точно у хорошего стеклодува. Ну, без изъянов. Я тридцать раз не пробую отливать вазу. Сразу видно: она есть — или я ее ломаю.
— Да, но все равно платить вам не буду.

И так за «Короткие встречи» мне не заплатили ничего. Потом, кажется, я получил за четыре минуты музыки, хотя там было ее очень много. Эта была одна из сенсаций в нашей среде: редактор, убедившись, что композитор легко творит, отказывал ему в вознаграждении.

Сперва какое-то время меня снова вызвали. Да, сделали полную запись с оркестром, включая финал и проходы. Немножечко по-другому уже звучало... Как ни старался, не мог повторить заключительный номер, как играл его в первый раз, а он Кире теперь очень нравился. Пришлось оставить черновик. Но к черновику я приписал такое там соло для трубы, виолончели и так далее.

Минуло еще немного дней — и приходит из Одессы открытка:

«Олежек, Олежек, ты знаешь, я когда слушаю твою музыку, то она мне больше нравится, чем ощущения в любви за всю мою жизнь. Муратова.»

Открытку эту храню до сих пор.

Третьими были «Долгие проводы» — третьими у нас с Кирой, удивительнейшая работа, которая меня потрясла. Помню, под утро приехал, всю ночь мучился бессонницей, и начали мне показывать материал. Он настолько меня всего как-то... со мной какие-то чудеса стал вытворять — вывесил, что ли... Так и происходят в реальности чудеса... Тут-то я окончательно убедился: Муратова — абсолютная красота, самая негуманистическая дама, с неба сошедшая. [...]

Но возвращаюсь к «Долгим проводам» — совершенно незабываемым. Обычно написанное сдаю по телефону. Меня понимают, потому что предлагаю не какие-то там звуковые вещи, которые зависят от оркестровки. Моя музыка через любую трубку, на самом поганом монтажном столе забирает абсолютно: таков порядок нот...

Кира после просмотра объяснила, что в «Долгих проводах» не будет музыки. А должно быть... на одной ноте что-то такое, потом немножечко полная тишина — и опять немного вот такого, да. Разговор происходил, как всегда на кухне. Ночью.

В Одессе в тот год случилась холера. Многие эвакуировались морем. А я остался. Стою на другой день на трамвайной остановке невыспавшийся — до утра ворочался после разговора с Кирой, все думал, заболею или не заболею, и вдруг сочинилось болеро. Сразу, конечно, не понял, что это болеро.. А когда подложили по всей картине, то возникло некое сногсшибательное ощущение. Помните, там чайки?.. Они точно обратились в звуки... В монтажной находилась Наташа Рязанцева. Так она просто обалдела!.. Да и мне страшно понравилось, как это все легло.

А потом, поскольку Муратова все-таки реалистка, то есть не реалистка — она ищет в кино не чистой поэзии (я тоже не выношу поэзии в кино), то ей показалось, что моя музыка слишком все-таки... вот, свободна от какой-то публичности.

Дирекция студии жутко невзлюбила «Долгие проводы», считая, что это болезненная, патологическая и так далее, эротичная — и черт его знает что! — картина. В общем, западный образец. Я побежал тогда, помню, к директору после просмотра, — директор довольно мило ко мне относился, хотя и считал смурным, — и выпалил: «Это гениальное кино!» Он на меня посмотрел такими вот глазами...[...]

Так вот, Муратова почему-то не хотела моей музыки в «Долгих проводах» и оставила ее очень мало, заменив шумной компиляцией. По каким причинам, не знаю, но сохранилось только-только начало... Я довольно сильно пережил это. Особенно жаль было болеро. Оно, действительно, замечательно! И главное — Кира отказалась записывать его с оркестром — единственная возможность услышать себя тогда... Меня ведь в ту пору запретили как музыканта, нигде не исполняли.

...Муратова в чем-то таинственна. Да. Нежелание ее писать с оркестром музыку для «Долгих проводов» так и осталось загадкой. В итоге — моего там весьма мало, к тому же все сыграно на рояле, в эскизном варианте.

Почти в то же самое время для «Комитета 19-ти» Савва Кулиш заказал мне болеро. И вот тут наступил момент, который часто бывает у нас, композиторов, — проклятый момент, когда мы не можем сразу что-то сделать во второй раз. Апухтин, к примеру, предложил Чайковскому после Шестой симфонии написать реквием, но Петр Ильич никак этого не мог, потому что чувствовал: в Шестой уже есть реквием.

Кулиш предлагал огромный состав оркестра — все возможности. Как устоять человеку, который лишен права исполняться?.. Все мои концерты были закрыты. Мне не разрешали — главное — даже самому играть свою музыку. А дирижера для нее и исполнителя я до сих пор никак не найду. Причина, видимо, в том, что моя музыка очень трудно вписуема, она без тактов — точных тактов нет, поэтому даже часто не знаю, как ее изобразить на нотной бумаге. Не топор, нет — метролом... Она очень как бы длинная. Оставаясь холодной, такая музыка внутри очень, говорят, на сердце действует, хотя автор и сочиняет ее совершенно бездушно, не вкладывая ни малейшего чувства.

Да... И вот в той ситуации мне дают оркестр. И. конечно, вот так, я не сумел создать новое болеро. И черт меня дернул, конечно, писать и написать на ту мелодию совершенно новую партитуру. В «Комитете 19-ти» она была широко развита, представлена в самых разных вариантах. Вот потом Лео Оскарович Арнштам, которому очень не понравились «Долгие проводы», и сказал мне по телефону: «А ведь вы повторили свою музыку. Берегитесь... У этой дамы железная рука... монтажная».

[...] В общем, записал (поет что-то) для Кулиша. И тут пришла телеграмма от Муратовой: «Приезжай, сыграй мне на рояле то болеро». И отправился опять в Одессу. И сделал Кире окончательный вариант.

Музыкальный редактор по прозвищу Карабас-Барабас опять-таки не пожелал мне платить. Я вышел из себя, закатил истерику, выразился, по-моему, даже последними словами: совершенно забываюсь в таком состоянии... Кира сказала, что терпеть не может, когда при ней так ругаются. И так вот закончилось время, когда мы с ней работали. Больше она меня никогда не приглашала.

Из профессиональных вопросов, которые всегда задают: читал ли я сценарий? писал ли музыку по нему? Отвечаю: сценариев никогда не читаю, а смотрю прямо материал — и по нему пишу. Но чаще — просто по глазам режиссера.

И теперь — наиболее откровенное при всей той правде, что Муратова почти выкинула меня из «Долгих проводов»: моя музыка не для режиссеров и их кино рождается. Нет полного соответствия. Я пишу на данный день календарный, улавливая необыкновенные чувственные перемены в человеке в зависимости от времени. [...] При Муратовой я замечательно сочинял. Вот это — иметь пять-шесть таких человек, и ты сочиняешь лучше, чем ты сам это и можешь. Она замечательно садится на стул! Может, даже лучше садится, чем ее фильмы!..«

Кира Муратова и Валентин Сильвестров

Валентин Сильвестров

Сейчас о Валентине Сильвестрове говорят много — он признан на Западе, а потому признан у нас. Его творчество относится к пост-авангардному периоду мировой музыки — новой простоте — очень тихой и минималистичной музыке, которая возникла в противовес авангарду второй волны. Композитор давал ряд лекций, на которых рассказывал и подробно разбирал свои произведения, все лекции были собраны в одну подробную книгу — «Дождаться музыки». Для раскрытия образа приведем фрагмент интервью, в котором Валентин Сильвестров рассказывает воспоминания о детстве:

«Отец играл на всех музыкальных инструментах, со слуха, — что доведется, то и играл. Мама прекрасно пела в хоре. В каком-то интервью я уже вспоминал один кадр из детства, когда мне на грузовике привезли купленное фортепиано „Красный Октябрь“. Я насмотрелся этих фильмов, а там ведь композиторы садятся и сразу начинают играть, и сразу получается. Вот и я думал, что мне привезли, я сяду и заиграю. Я помню, что я дождался, чтобы никого не было дома, сел за фортепиано, начал играть и вижу, что ничего не получается. А у меня была уверенность, что я сяду, и у меня сразу все выйдет, как у композиторов из фильмов. И был очень огорчен».

О взаимодействии с Валентином Сильвестровым рассказывала Муратова:
«Раньше, давным-давно, я работала с Олегом Каравайчуком: он садился за фортепиано и играл, я говорила, что это замечательно, но мне не подходит, он говорил: „Ну хорошо, будет другой вариант, для солдат и режиссеров!“ — и играл что-нибудь попроще. А Сильвестров — абсолютный аутист. Он не может долго общаться. Приходишь к нему, и он с ужасом в голосе говорит: „Хотите чаю?!“ Думаешь: господи, бедный, сейчас уйдем... Он любит встретиться где-то, будто случайно, и дать тебе пачку дисков, а ты уже выбирай и делай, что хочешь. Правда, он сказал после „Чеховских мотивов“: „Зачем вы дали эту песню Жану Даниэлю? Он так громко ее поет! Ее надо было тихо“. Но это уже постфактум он заявляет, тут же отворачивается и уходит. Мы никак не работаем — просто мне очень нравится его музыка, и я стараюсь ее использовать. Жан Даниэль пел громко, но Сильвестров дает мне диски до сих пор. Вообще я его очень хорошо понимаю: я сама аутичный человек, кроме работы, и понимаю желание быть в одиночестве. Живем мы отшельниками, и многое мне неинтересно»

Любовь к тишине - пожалуй, главная черта Сильвестрова как человека и как композитора. Он и разговаривать особо не любит, хоть и дает интервью. Но в интервью обещает больше ничего не говорить словами, только музыкой. 

Кира Муратова и Владимир Высоцкий

Владимир Высоцкий

Напрашивается «спасибо, что живой», но нет. Высоцкий снимался в первом серьезном муратовском фильме («муратовский» следует понимать как стиль, а не как происхождение) «Короткие встречи» в роли сногсшибательного для своего времени персонажа — геолога. Настоящий геолог, с бородой, гитарой, любовью к свободе, решительностью, емкими поговорками. Немного напоминает «Вертикаль», не правда ли? Но это фильмы о совершенно разном, а герой Высоцкого в «Коротких встречах» более раскрыт. Одно едино: в обоих фильмах Владимир Высоцкий поет под гитару песни собственного сочинения.

В этом фильме главную женскую роль исполнила сама Муратова и о Высоцком отозвалась как о «хрупком человеке»:
«Он для меня и был хрупким. Физически. Это на экране — некая мощь. А так, внутренне, по-человечески, — очень-очень хрупкий. Но играл-то он мачо! И это действительно удавалось ему. Мачо он играл и в жизни»

Кира Муратова и Земфира

Земфира

Ренату Литвинову как актрису открыла Кира Муратова. Вообще Литвинова по специальности была сценаристом, но Муратова разглядела в ней нечто большее: режиссер любила смотреть на актеров в жизни, а не на экране, а в жизни Литвинова ей очень понравилась. Так и появился первый фильм с участием Литвиновой под режиссурой Муратовой — «Увлеченья». После них были «Три истории», «Настройщик», «Два в одном», «Мелодия для шарманки», «Вечное возвращение». И это была не то чтобы дружба, но крепкое профессиональное сотрудничество с взаимоуважением, где режиссер позволяла актрисе импровизировать, а актриса научилась у режиссера очень многому и считала ее своим учителем.

Рената Литвинова

После известия о смерти Киры Георгиевны Литвинова дала интервью Афише, где рассказала немного о музыкальных предпочтениях режиссера:

«При мне, на моих глазах Кира полюбила Земфирину музыку — как-то эти две гениальные женщины прониклись друг к другу. Кира пришла к ней на концерт в Одессе — Земфира ее пригласила и спела в строчках своей песни: „Я полюбила вас, Кира Муратова!..“ Я недавно увидела этот фрагмент и заплакала».

В фильме «Мелодия для шарманки» звучат исключительно песни Земфиры. Муратова говорила, что у певицы ей особенно нравится альбом «Спасибо» и что она хотела бы снять ее в своем кино. Но Земфиа придерживается мнения, что каждый человек должен заниматься своим делом и ее дело — музыка. А вот разговаривать со своенравной Земфирой режиссеру трудно: «Когда мы говорим, я хочу побыстрее прекратить это общение, для меня это слишком сильно. Ощущение, как будто, знаете, от ужасного до прекрасного один шаг».